Неточные совпадения
На третий день после ссоры
князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали
в свете, —
в обычайный час, то есть
в 8 часов утра, проснулся не
в спальне жены, а
в своем кабинете, на сафьянном диване. Он повернул свое полное, выхоленное тело на пружинах дивана, как бы желая опять заснуть надолго, с другой
стороны крепко обнял подушку и прижался к ней щекой; но вдруг вскочил, сел на диван и открыл глаза.
Промчался обер-полицмейстер Власовский, держась за пояс кучера, а за ним, окруженный конвоем, торжественно проехал дядя царя, великий
князь Сергей. Хрисанф и Диомидов обнажили головы. Самгин тоже невольно поднял к фуражке руку, но Маракуев, отвернувшись
в сторону, упрекнул Хрисанфа...
Возлелей же
князя, господине,
Сохрани на дальней
стороне,
Чтоб забыла слезы я отныне,
Чтобы жив вернулся он ко мне!»
Далеко
в Путивле, на забрале,
Лишь заря займется поутру,
Ярославна, полная печали,
Как кукушка, кличет на юру:
«Солнце трижды светлое!
Мы после узнали, что для изготовления этого великолепного обеда был приглашен повар симабарского удельного
князя. Симабара — большой залив по ту
сторону мыса Номо, милях
в двадцати от Нагасаки. Когда
князь Симабара едет ко двору, повар, говорили японцы, сопутствует ему туда щеголять своим искусством.
Сегодня, 19-го, явились опять двое, и, между прочим, Ойе-Саброски, «с маленькой просьбой от губернатора, — сказали они, — завтра, 20-го, поедет
князь Чикузен или Цикузен, от одной пристани к другой
в проливе, смотреть свои казармы и войска, так не может ли корвет немного отодвинуться
в сторону, потому что
князя будут сопровождать до ста лодок, так им трудно будет проехать».
Сущность загадки, кроме других
сторон дела, состояла для
князя в скорбном вопросе: он ли именно виноват и
в этой новой «чудовищности», или только…
С другой
стороны, и
князь, хотя и совершенно был прав, уверяя Лебедева, что ничего не может сообщить ему и что с ним ровно ничего не случилось особенного, тоже, может быть, ошибался. Действительно, со всеми произошло как бы нечто очень странное: ничего не случилось и как будто
в то же время и очень много случилось. Последнее-то и угадала Варвара Ардалионовна своим верным женским инстинктом.
Пока он с наслаждением засматривался на Аглаю, весело разговаривавшую с
князем N. и Евгением Павловичем, вдруг пожилой барин-англоман, занимавший «сановника»
в другом углу и рассказывавший ему о чем-то с одушевлением, произнес имя Николая Андреевича Павлищева.
Князь быстро повернулся
в их
сторону и стал слушать.
Все вышли, то есть маменька, девицы,
князь Щ. Лизавета Прокофьевна прямо направилась
в сторону, противоположную той,
в которую направлялись каждодневно.
— Да ведь это лучше же, Ганя, тем более что, с одной
стороны, дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя
в сторону, сел у стола, вынул из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред
князем он и не подумал извиниться.
Еще несколько слов объяснения, крайне спокойного со
стороны Ивана Петровича и удивительно взволнованного со
стороны князя, и оказалось, что две барыни, пожилые девушки, родственницы покойного Павлищева, проживавшие
в его имении Златоверховом и которым
князь поручен был на воспитание, были
в свою очередь кузинами Ивану Петровичу.
Тема завязавшегося разговора, казалось, была не многим по сердцу; разговор, как можно было догадаться, начался из-за нетерпеливого спора и, конечно, всем бы хотелось переменить сюжет, но Евгений Павлович, казалось, тем больше упорствовал и не смотрел на впечатление; приход
князя как будто возбудил его еще более. Лизавета Прокофьевна хмурилась, хотя и не всё понимала. Аглая, сидевшая
в стороне, почти
в углу, не уходила, слушала и упорно молчала.
Аглая взбесилась ужасно, даже совсем забылась; наговорила
князю таких колкостей и дерзостей, что он уже перестал и смеяться, и совсем побледнел, когда она сказала ему наконец, что «нога ее не будет
в этой комнате, пока он тут будет сидеть, и что даже бессовестно с его
стороны к ним ходить, да еще по ночам,
в первом часу, после всего, что случилось.
Ипполит всё это время ждал
князя и беспрерывно поглядывал на него и на Евгения Павловича, когда они разговаривали
в стороне.
Была минута,
в конце этого длинного и мучительного пути с Петербургской
стороны, когда вдруг неотразимое желание захватило
князя — пойти сейчас к Рогожину, дождаться его, обнять его со стыдом, со слезами, сказать ему всё и кончить всё разом.
Во-вторых, оказывается, что тут вовсе не было ни малейшего воровства-мошенничества даже со
стороны Чебарова; это важный пункт даже и для меня, потому что
князь давеча, разгорячившись, упомянул, будто и я того же мнения о воровстве-мошенничестве
в этом несчастном деле.
— Позвольте же и мне, милостивый государь, с своей
стороны вам заметить, — раздражительно вдруг заговорил Иван Федорович, потерявший последнее терпение, — что жена моя здесь у
князя Льва Николаевича, нашего общего друга и соседа, и что во всяком случае не вам, молодой человек, судить о поступках Лизаветы Прокофьевны, равно как выражаться вслух и
в глаза о том, что написано на моем лице.
Изложением системы лечения Шнейдера и рассказами
князь до того заинтересовал доктора, что тот просидел два часа; при этом курил превосходные сигары
князя, а со
стороны Лебедева явилась превкусная наливка, которую принесла Вера, причем доктор, женатый и семейный человек, пустился перед Верой
в особые комплименты, чем и возбудил
в ней глубокое негодование.
Раздались восклицания со всех
сторон.
Князь побледнел. Странным и укоряющим взглядом поглядел он Гане прямо
в глаза; губы его дрожали и силились что-то проговорить; какая-то странная и совершенно неподходящая улыбка кривила их.
Между тем Гаврила Ардалионович, до сих пор державшийся
в стороне и молчавший упорно, вышел по приглашению
князя вперед, стал подле него и спокойно и ясно принялся излагать отчет по порученному ему
князем делу. Все разговоры умолкли мгновенно. Все слушали с чрезвычайным любопытством, особенно вся компания Бурдовского.
— Нет, это уж всё враги мои. Будьте уверены,
князь, много проб было; здесь искренно не прощают! — горячо вырвалось у Гани, и он повернулся от Вари
в сторону.
— Два слова, — прошептал другой голос
в другое ухо
князя, и другая рука взяла его с другой
стороны под руку.
Князь с удивлением заметил страшно взъерошенную, раскрасневшуюся, подмигивающую и смеющуюся фигуру,
в которой
в ту же минуту узнал Фердыщенка, бог знает откуда взявшегося.
На трагическое же изложение, со
стороны Лебедева, предстоящего вскорости события доктор лукаво и коварно качал головой и наконец заметил, что, не говоря уже о том, «мало ли кто на ком женится», «обольстительная особа, сколько он, по крайней мере, слышал, кроме непомерной красоты, что уже одно может увлечь человека с состоянием, обладает и капиталами, от Тоцкого и от Рогожина, жемчугами и бриллиантами, шалями и мебелями, а потому предстоящий выбор не только не выражает со
стороны дорогого
князя, так сказать, особенной, бьющей
в очи глупости, но даже свидетельствует о хитрости тонкого светского ума и расчета, а стало быть, способствует к заключению противоположному и для
князя совершенно приятному…» Эта мысль поразила и Лебедева; с тем он и остался, и теперь, прибавил он
князю, «теперь, кроме преданности и пролития крови, ничего от меня не увидите; с тем и явился».
Генеральша была ревнива к своему происхождению. Каково же ей было, прямо и без приготовления, услышать, что этот последний
в роде
князь Мышкин, о котором она уже что-то слышала, не больше как жалкий идиот и почти что нищий, и принимает подаяние на бедность. Генерал именно бил на эффект, чтобы разом заинтересовать, отвлечь все как-нибудь
в другую
сторону.
Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала.
Князь остался на стуле подле нее, а Варя отошла
в сторону; портрет Настасьи Филипповны лежал на самом видном месте, на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со стола и отбросил на свой письменный стол, стоявший
в другом конце комнаты.
— Философия нужна-с, очень бы нужна была-с
в нашем веке,
в практическом приложении, но ею пренебрегают-с, вот что-с. С моей
стороны, многоуважаемый
князь, я хоть и бывал почтен вашею ко мне доверчивостью
в некотором известном вам пункте-с, но до известной лишь степени и никак не далее обстоятельств, касавшихся собственно одного того пункта… Это я понимаю и нисколько не жалуюсь.
Князю казалось иногда, что Ганя, может быть, и желал с своей
стороны самой полной и дружеской искренности; теперь, например, чуть только он вошел,
князю тотчас же показалось, что Ганя
в высшей степени убежден, что
в эту самую минуту настала пора разбить между ними лед на всех пунктах.
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то
в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!» Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь
в сущности что ж?..» (Умолчание.) «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но…» (Опять умолчание.) «А с другой
стороны, если глядеть на вещи прямо, то
князь, ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и… и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося
в унижении,
в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но всё же и
князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
Издревле та
сторона была крыта лесами дремучими, сидели
в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот и поболе того русские люди стали селиться
в той
стороне. Константин Васильевич, великий
князь Суздальский,
в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля
в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись говорит, а народные преданья вот что сказывают...
—
Князь говорит дело. Умение владеть инструментом во всяком случае повышает эстетический вкус, да и
в жизни иногда бывает подспорьем. Я же, с своей
стороны, господа… я предлагаю читать с молодой особой «Капитал» Маркса и историю человеческой культуры. А кроме того. проходить с ней физику и химию.
— Про это я ничего не знаю, — заключил Васин. — Лидия Ахмакова умерла недели две спустя после своего разрешения; что тут случилось — не знаю.
Князь, только лишь возвратясь из Парижа, узнал, что был ребенок, и, кажется, сначала не поверил, что от него… Вообще, эту историю со всех
сторон держат
в секрете даже до сих пор.
— Но передать
князю Сокольскому я тоже не могу: я убью все надежды Версилова и, кроме того, выйду перед ним изменником… С другой
стороны, передав Версилову, я ввергну невинных
в нищету, а Версилова все-таки ставлю
в безвыходное положение: или отказаться от наследства, или стать вором.
— Я не пойду, — сказал Александров неслышным ему самому голосом, и его нижняя губа затряслась. Он и сам
в эту секунду не подозревал, что
в его жилах закипает бешеная кровь татарских
князей, неудержимых и неукротимых его предков с материнской
стороны.
— Нет, вы теперь объясните мне: согласны вы, чтобы гробовщики жили на одном правиле с столярями? — приставал бас с другой
стороны Лизиной комнаты. — Согласны, — так так и скажите. А я на это ни
в жизнь, ни за что не согласен. Я сам доступлю к
князю Суворову и к министру и скажу: так и так и извольте это дело рассудить, потому как ваша на все это есть воля. Как вам угодно, так это дело и рассудите, но только моего на это согласия никакого нет.
Жених и невеста вышли из кабинета.
В этот же вечер было решено до времени не объявлять о помолвке, а написать дяде и сестре
в Шестово. Княжна Лида принялась писать письма.
Князь со своей
стороны написал брату. Письма были отправлены с тем же нарочным, который был прислан
в город
князем Александром Павловичем заказать номер
в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить
князя Дмитрия о визите к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
Причинами такого водимого и быстрого нравственного падения
князя Владимира Александровича Шестова была с одной
стороны его воспитание, отсутствие каких-либо нравственных правил, его положительная неподготовленность к трудовой жизни, отсутствие не только образования, но даже элементарных знаний, с другой же наступившее безденежье, вызвавшее вдруг страшное сознание своей положительной беспомощности, пробудившее дурные инстинкты его натуры
в мелочах, ставшие заметными для окружающих, так как известно, что крупные подлости, совершаемые под аккомпанемент золотого звона, заглушаются этою дивной мелодией: они вовсе не замечаются, или же на них сквозь пальцы смотрит совеременное общество.
В эту ночь ей не спалось, она задремала лишь под утро и сквозь сон слышала, как, звеня колокольчиками, подъехала к крыльцу коляска, как уселся Гиршфельд, сопровождаемый громкими пожеланиями приятного препровождения времени со
стороны князя Александра Павловича.
По возвращении домой он был много сговорчивее вчерашнего, и Зыковой не стоило особенного труда уговорить его поехать мириться с Николаем Леопольдовичем. Примирение состоялось
в тот же вечер.
Князь не сказал ему ни слова о возможном аресте, так как иначе он должен был рассказать о своем визите к барону, тем более, что Гиршфельд именно и просил его не перебегать уже более на
сторону опекуна.
Агнесса Михайловна, со своей
стороны посвященная отчасти Гиршфельдом
в дела
князя,
в той мере,
в которой первый находил это нужным, дала ему слово не расспрашивать Владимира о делах и не вмешиваться
в них, за что Николай Леопольдович обещал ей быть постоянно на страже интересов ее и ее семейства.
Николай Леопольдович действительно выдал ей такую бумагу, обеспокоенный известиями, полученными им
стороной из суда о положении его дел. Эта было вскоре после примирения с
князем. Он просил ее повлиять на последнего
в смысле дачи им благоприятных для него показаний, как по своему делу, так и по делу Луганского, и обещал ей за это, по благополучном окончании обоих дел, выдать згу сумму. Об этой бумаге знал и
князь.
—
В таком случае я останусь на его
стороне и мы посмотрим! — спыхнул
князь.
Это происходило от того, что младшая, Лида, потерявшая мать
в момент рождения, естественно вызывала более забот о себе и более нежности к себе со
стороны овдовевшего
князя Дмитрия Павловича, безумно любившего так безвременно утраченную им жену.
— Довольно играть комедию, — подошел он после этого к Агнессе Михайловне, — я не отказываюсь: промесс был у вас, а теперь хранится у меня, но он был выдан вам за то, чтобы вы стояли на моей
стороне и влияли
в том же смысле на
князя. А что вы против меня показывали следователю по наущению и за деньги Розена? Вы думаете, я не знаю…
Еще во время поездки всего княжеского семейства
в именье брата,
князя Ивана,
в то лето, когда он неожиданно умер ударом, дела
князя Василия были крайне запутаны: на имениях лежали неоплатные долги, и главною целью посещения брата был расчет со
стороны бившегося как рыба от лед
князя Василия, находившегося накануне полного разорения, на родственную помощь.
Свой ежедневный режим княгиня также не изменяла для гостей, которые, по большей части соседние помещики и губерские власти, по несколько дней гостили
в Шестове, ведя себя совершенно как дома, заказывали себе
в какое хотели время завтраки (два повара, один переманенный
князем из клуба, а другой старик, еще бывший крепостной, работали, не покладая рук,
в обширной образцовой кухне), требовали себе вина той или другой марки из переполненных княжеских погребов, не мешали хозяевам, а хозяева не мешали им, и обе
стороны были чрезвычайно довольных друг другом.
Князь обещал, но попросил задатка. Осторожный и скупой барон отказал, и Шестов снова переметнулся на
сторону Гиршфельда.
В озлоблении на Розена, он проболтался Агнессе Михайловне о его предложении. Та перепугалась. Она не могла поручиться, что
князь, подкупленный снова подачкой барона, не отнимет у нее эту бумагу, или просто не выкрадет ее у нее.
В этот же самый день,
в стороне от сельского кладбища, без церковного погребения был опущен
в могилу дощатый деревянный гроб с прахом самоубийцы убивца
князя Александра Павловича — Якова.
Неведомый уехавший
в Москву, был допрошен через местного судебного следователя.
Князь Шестов и Зыкова были вызваны тоже
в качестве свидетелей по делу Луганского и были всецело на
стороне Николая Леопольдовича.
За благополучный исход для дела, возбужденного по доносам
князя Владимира и барона Розена, Гиршфельд был покоен, хотя дело это, по собранным им сведениям, все еще находилось
в рассмотрении прокурорского надзора. Тревожила его полученная прокурором жалоба Луганского, о чем он узнал тоже
стороной, хотя по ней еще не приступали к производству следствия.
Это именно и был
князь; одною рукою он облокачивался на стол из черного дерева, на котором единственными украшениями были часы с мраморным наверху бюстом императора Александра Первого и несколько
в стороне таковой же бюст императора Николая.